Новости и обзоры событий культурного Белгорода

Игры губительная страсть

18 и 19 июля авторский драматический театр «Спичка» по случаю своего шестнадцатилетия выпустил один из самых реалистичных в своем репертуаре спектаклей — «Игрока» по одноименному роману Достоевского.

Его персонажи не вызывают ни сочувствия, ни жалости, но, рожденные в XIX веке, обличают пороки нашего времени: безоглядную погоню за dolce vita, сластолюбие, жажду легких денег, щекотание нервов сиюминутными удовольствиями, культ содержанок, употребление, потребление и страстное, до самозабвения отвержение любого труда.

Всё это давным-давно маркиза де Помпадур, одна из «сильных мира сего», свела к формуле «после нас хоть потоп». Только в этот потоп и тем более в то, что он захлестнет играющего с удачей, никто никогда не верит, а водоворот — рулетка в случае Достоевского — затягивает всё глубже.

Вот краткое введение в пьесу. В роскошном отеле в немецком Рулетенбурге проживает семья отставного генерала Загорянского: он сам, двое его малолетних детей, падчерица мадемуазель Полина и домашний учитель, кандидат университета Алексей Иванович, в Полину влюбленный.

Генерал, заложивший свое имение маркизу-Де-Грие, с нетерпением ждет смерти в России своей тетки. Того же ожидают Полина, маркиз и любовница генерала, хорошенькая француженка Бланш. Взаимоотношения между ними крайне нездоровые: унижение, подчинение, манипуляции ради выгоды или из самодовольства и абсолютное отсутствие искренности.

Персонажей ведет отчаяние, хотя подлинное ему имя — гордыня. Именно она дергает за ниточки, заставляет менять голоса и надевать маски, выжидать и лицемерить, использовать друг друга и отвергать искреннюю помощь и истинные чувства.

То, что в классической интерпретации (вспомнить хотя бы экранизацию Алексея Баталова) будет облачено в костюмы эпохи и через одно это приобретет внешние черты благородства, в «Спичке» обернется кукольным театром: на сцену выйдут деревянные человечки, которых ведут их низкие желания.

Карабас-Барабас, Лиса Алиса, Дуремар, Мальвина, Буратино, — точнее, генерал в обвислой шинели, расчетливая кокетка Бланш, проходимец-Де-Грие, лишенная собственной воли, но не лишенная, как ни парадоксально, характера, Полина, растрачивающий остатки дворянской гордости Алексей Иванович.

Каждый из них знает, чем рискует, и всё же делает ставки — всё более безоглядные. О предательстве — себя в первую очередь — они не думают. Никто из них — о, как самонадеянно! — не считает себя игроком. И не в одной рулетке тут дело: провоцирующая болезни психические, здесь она — лишь метафора болезни социальной, «я», стоящего выше всего и вся. Причем «я» крайне неуверенных в себе персон — оттого и требуется им ложное могущество шальных денег.

На сцену выходит и Пьеро — наблюдающий со стороны, с присущей его нации сдержанностью, англичанин Астлей, также влюбленный в Полину. Этот, впрочем, фигура вполне самостоятельная, как и оказавшаяся здоровой тетка — женщина со стальным характером и выдающимся темпераментом (она, конечно, черепаха Тортила).

Полина могла бы быть ей под стать, но среда делает из нее куклу. Сломанную, в конечном счете, куклу. И если Достоевский оставляет Алексею Ивановичу и Полине шанс через недосказанность финала, то спектакль подводит роковую черту: любой игрок необратимо одержим. Он не захочет выпутаться из паутины даже ради любимой женщины; не она для него надежда и страсть, а рулетка — одна лишь рулетка: красное, черное, зеро.

Впрочем, для самой Полины, всё ещё болеющей любовью к этому никчемному созданию (как часто любим мы не настоящих, но выдуманных), надежда есть, и это, разумеется, Астлей — единственный, кто без какой-либо выгоды оберегает и вводит в свою семью — подлинно семью — это искалеченное создание.

В спектакле задействованы два состава, и потому, вероятно, зритель смотрит две схожие, но при том разноплановые истории.

Автору этих строк «Игрока» повезло попасть на второй премьерный показ. Фортуна, появляющаяся первой, роскошная, завлекающая каждого в игру, — Диана Герасимова. Генерал Загорянский, жалкий, но еще алчущий молодого тела и потому согласный на самообман, — Владимир Решетников.

Великолепная La Бабуленька, будто шагнувшая из времени Достоевского в наш век, — Яна Захарова, и это настоящее актерское открытие. Немногословный, держащийся скромно и с достоинством Астлей — Константин Цевашов, великолепно дебютировавший в спектакле «Девяносто» и после длительного, досадного для зрителей, перерыва снова вышедший на сцену «Спички».

Манерный, верткий, подлый француз-Де-Грие — Артур Черкасов. Мадемуазель Бланш, хитрая, льстивая, играющая в ребенка соблазнительница, — Виктория Остапенко (есть в воплощенном ею образе и что-то от Эллочки-людоедки, но Бланш не глупа).

Полина — Софья Путинцева, неузнаваемая, с новыми, непривычными в ее игре интонациями: ее героиня получилась противоречивой, несчастной, неприятной ровно до того момента, как разбились ее мечты.

Наконец, Алексей Иванович, человек с добрыми задатками, но живущий бесцельно, пусто и растерявший достоинство в игорных домах, — Ярослав Чумак, на сцену этого театра вышедший впервые, хотя и знакомый театральным завсегдатаям по постановкам другого коллектива. Его игра выделяется некоторой академичностью, несвойственной «Спичке», но персонажу подходит именно эта манера.

У каждого из артистов труппы — своя творческая гамма, со временем, безусловно, трансформирующаяся (не будучи профессионалами, актеры учатся, ищут и меняются не только внутри театра, но и как личности), и при узнаваемости движений их тела и голоса их работы не становятся идентичными.

Так, отставной генерал не похож на городничего из «Дайте ревизора!», как и-Де-Грие не похож на Хлестакова, Бланш — на Лулу из «Осторожно, женщины!», а дама из игорного дома — на Аркадину из «Чехова души моей».

Приходя на премьеру в «Спичку», никогда не знаешь, что придумает режиссер-постановщик Оксана Половинкина на сей раз. Но, без сомнения, увидишь нечто для себя новое, острое и смелое.

«Игрок» в этом смысле — спектакль, подчеркивающий «совершеннолетие» театра, его зрелость и готовность ко всё более сложным темам. Премьерная постановка бросает зрителю вызов: в ней нет ни нежности, ни чувственности, ни доброты, ни тепла, а только пороки, и на их языке ведется со зрителем диалог — жесткий, провокационный.

Это у А. Н. Толстого «Золотой ключик» комедия, а в театре «Спичка» представление — в мрачных тонах. Те же марионетки, только без задора и простодушия, и вполне в духе Достоевского можно как приговор интерпретировать строки Пьеро:

Рыдаю, не знаю — куда мне деваться…
Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться?

Вряд ли кто-то захочет увидеть в таких человечках себя: их игра — предостережение, вполне конкретное, но странным образом ещё и иносказательно универсальное.