Новости и обзоры событий культурного Белгорода

Стать человеком

6 июня в Авторском драматическом театре «Спичка» прошла премьера спектакля-оммажа по произведению Андрея Платонова «Железная старуха».

Режиссер Оксана Половинкина, представляя новую свою постановку, предупредила, что это, по сути, интертекст: он содержит отсылки к другим её спектаклям, и к другим авторам, и даже к классике кинематографа, а уже через них — к самому режиссёру.

Но даже если зрителю не захочется их считывать или если он будет к этому не готов, история останется самодостаточной и всё равно приведёт к диалогу с её автором, а после (или до) — с самим собой. «А кто я?» — спросит зритель тотчас или наутро. «А кто я?» — спрашивают актриса и режиссёр. «А кто я?» — называется сам моноспектакль.

Рассказ Андрея Платонова, по которому он поставлен, совсем крошечный. Он — о самом неуловимом и прекрасном в детстве: неспешном наблюдении за миром, удивлении перед ним и открытии главных жизненных тайн, многие из которых после забываются, хотя жить в человеке продолжают до последнего удара сердца. Они зовутся совестью.

Маленький Егор, герой рассказа и спектакля, этого пока не знает. Он смотрит на мир пытливо и хочет быть всем, а не только собой, и хочет, чтобы всё было им. (Только теперь вспомнился Пьер Безухов, вдруг открывший, что «всё это — я», и «всё это — во мне», и «всё это — моё».)

Разговаривать со взрослыми скучно — скучнее даже, чем спать, пока на небе о чем-то говорят звёзды, — и Егор беседует сперва с осенними листьями, затем с жуком и с червяком. Предлагает последнему поменяться местами: ««ты будешь человеком, тебе лучше будет».

Мальчик знает, что у всех них есть настоящая тайна — о том, кто они на самом деле. И он тоже должен кем-то быть, а пока он маленький — будто и нет его.

У Платонова это описано светло, родниково — таковы советские фильмы о детях, самые поэтичные, самые взрослые, но именно о том, как видит мир ребенок. Похожее — у Миядзаки в «Моём соседе Тоторо»: там мир показан глазами трехлетнего ребенка — и совершенно буквально с высоты его роста, и метафорически.

Но у актрисы Марины Решетняк получился другой рассказ — он не только о детстве, а, быть может, и вовсе не о детстве, но о времени нынешнем, отражающем, как колодец небо, минувшее, отзывающееся эхом уже восемь десятилетий. И это уже «Иваново детство» Тарковского. (Откуда дети знают вопросы, которые стоит задавать миру?!)

Через раскрытые в июнь окна мы слышим сирены воздушной тревоги, как слышали это жившие в ту, прошлую, войну. Мы слышим в себе детей, которым страшно. Слышим в себе матерей и отцов, которые хотят уберечь или которые уберечь не смогли и всё ещё ищут в пустоте ручонки своих малышей.

Мы слышим свою кровь, а кровь помнит, всегда помнит страшную Железную старуху — то ли судьбу, то ли горе наше. И вот она, детская тайна, вечная истина: привыкнешь и перестанешь её бояться. Встанешь во весь рост — и проживешь большую жизнь.

Может, это главное, что звучит в спектакле — то, как пострелёнок вдруг становится мужчиной, пусть сам этого не осознаёт. Он и забудет сразу, вернется в долгое детство с его вопросами, но мужчина в нём — уже навсегда, во всю ширину развенувшихся плеч. (Как у Рождественского, помните? «На Земле, безжалостно маленькой», «не хватило мрамора, // чтобы вырубить парня // в полный рост».)

Поэтому и мать опускает проснувшегося Егора на землю, чтобы своими ногами шёл, и смотрит, как на чужого. На нового человека, а не маленького червячка.

Марина Решетняк в своей роли — не сам Егор и не рассказчик, а голос материнского сердца. Оттого столько тревоги, отчаяния, столько моления и надежды.

И ещё она — воспоминание: о мягких больших руках, которые подхватят тебя и укроют с головой одеялом, чтобы во сне ты не слышал страшных звуков, что раздаются иногда из полей, лесов и оврагов. Это от её, а не Егора, лица произносятся в спектакле стихи Арсения Тарковского. «Как первая ладья из чрева океана…»

Крахмальная её рубаха, и выпадающая из пучка прядь волос, и блики от зеркальных вставок на деревянной шкатулке — игр теней, но и часть яви. Быть может, тогда только может ребенок спрашивать у мира «Ты кто? А кто я?», когда есть у него эта первозданная, самая земная, дохристианская и доязыческая даже сила — материнская забота.

Я знаю, что режиссер делала отсылки совсем к другим — не упомянутым выше — произведениям (стихи А.Т. здесь не случайны), но вот подсказка: отец в рассказе упоминается только дважды, кратко, но не вскользь, а, как и должно мужчине, тем надёжным основанием, которому продолжением — и отражением — станет однажды Егор.