Новости и обзоры событий культурного Белгорода

Поэты по пятницам

В последнюю пятницу каждого месяца в библиотеках Белгорода санитарный день, а в Театре «Спичка» 30 января и в течение всего 2026 года — день поэзии.

Точнее, вечер, и посвящен он будет каждый раз новому имени — вне юбилеев, но в привязке к месяцу появления на свет, от страны к стране, от эпохи к эпохе, от детского к взрослому, в движении от языка к языку, но всегда — с приведением к знаменателю, переводу на русский.

Лорка, Гумилев, Дикинсон, Танич, Рембо, Берггольц, Мережковский и Гиппиус, Барто и Чуковский, Лозинский и Мандельштам.

Список поэтов весьма своеобразен и интригующ, но зная оригинальность подхода «Спички» к любому действу, можно не сомневаться, что и детские строки Барто, и переводы Лозинского, и закрытый странный мир Дикинсон, и скандальность Рембо, и страстность вкупе с нежностью Лорки, и противоречивость Гиппиус превратят простое чтение с листа в игру, небольшой спектакль-без-спектакля. Словом, в театр.

Художественным куратором нового — точнее, обновленного, уже знакомого белгородским любителям словесности, — проекта стала актриса театра и поэтесса Валентина Горлова.

Именно она выбрала авторов для каждого месяца, а уже авторы будут определять форму своих поэтических вечеров. Разумеется, метафорически, но, согласитесь, нельзя одинаково рассказать о двух мастерах, дышавших разным воздухом и взращённых разными мирами.

Поэтом января назначен был Осип Мандельштам, чьи стихи — многие из них — порой хочется изъять из его биографии… или биографию — из стихов (порой именно она отвращает от желания открывать чьи-либо книги или слушать музыку — то или иное авторство ставит клеймо, для преодоления которого нужны десятилетия, стирающие контексты).

Но пересказать жизнь, короткую или длинную, можно по-разному: скандально, с патетикой, с тонким лиризмом или сухо перечислив факты. Валентина Горлова выбрала для Мандельштама особый, бережный тон: обладатель необычайного поэтического таланта, он предстал еще и неприспособленным к жизни вечным подростком, нервическим созданием, которого оберегали одни и который раздражал других. А еще — автором собственной гибели, мечтавшем о мужественном шаге, но бывшим мужественным разве что в сроках, да и то не всегда истинных, хотя и стремившихся к безупречности.

Говорят, пером поэта ведет кто-то свыше, но порой кажется, что личность все равно преломляет этот неведомый голос издалека, и читатель (а на поэтическом вечере — слушатель) недоумевает, отчего невероятные по образности строки летят в безнадежную пустоту.

Желание поэта высказать свою позицию не всегда соответствует его знанию о том, что есть на самом деле. Он видит только часть, предназначенную для обывателя, и как поэт способен прозревать чуть большее, но вся картина открывается немногим — не столько социальная, сколько надмирная.

Зрителю было рассказано о конкретике, которой в словах стремился достичь Мандельштам, однако она шла вразрез с тем, чем сам Мандельштам являлся, и надломленность в его произведениях остается символистской по сути: он был не ко времени и, быть может, не к стране, хотя поэтический язык его обладал силой именно русского языка.

Его истерические выходки, страх смерти, его приспособленчество при одновременных строках против Сталина — это худшее, что можно узнать о поэте. (Неприглядное о нем было вынесено, впрочем, за скобки.) И всё же слова «Мы живем, под собою не чуя страны» выше вложенного О.М. контекста — вот такие, отдельные от всего стихотворения, являющиеся клеймом не на стране, а на нас — тогда и теперь.

Время самого Мандельштама просто-напросто текло отдельно от времени советской страны. Об этом: «Я опоздал. Мне страшно. Это сон». Жаль, что из него сделали либеральную антисоветскую икону — уровень условного журнала «Огонек» для больших поэтов унизителен. (Хотя для упомянутого на вечере Бродского, который страну, да и не только эту, как раз таки чуял, — куда унизительнее, чем для Мандельштама.)

Но на поэтическом вечере звучали и лирические строки — преимущественно они. В них не было прямых признаний в чувствах, ясных картин, но они были изящны и деликатны. Были и такие стихи, в которых сквозили непринужденность, ироничность, искрящаяся острота, даже улыбка, а вместе это следовало бы назвать оживлением — удивительным, не ожидаемым после ноктюрнальных или вовсе мортальных интонаций.

В поэзии Мандельштама мало красок — буквально мало цвета, что было подчеркнуто даже образом чтиц. Он играет преимущественно оттенками безрадостными, и ему не свойственна чувственность (вероятно, в стихах, как и в жизни), но есть сочинения, которые полны радости, и те, в которых явственно восхищение

Нежнее нежного
Лицо твоё,
Белее белого
Твоя рука.

И именно после этих строк понимаешь: он был живым. Не очень приятным типом, но желавшим существовать через собственные строки — возможно, им и предназначалось другое, через десятилетия, время.

Есть в поэзии Мандельштама и что-то античное. Стройность как отголосок античной трагедии?! Но всё же он «список кораблей прочел до середины», и до гениальности не хватило второй половины списка.

А вечер его стихов был изумителен. Не сговариваясь, три актрисы — Елена Хорошилова, Валентина Горлова и Софья Путинцева — вышли на сцену в черном, схожие и различные даже в том, как держались перед началом чтений, как подавали стихи, как держали листки с ними.

В множественность оттенков черного, непрошенные, почти случайные, вторглись два красных и зеленый блики — след краски на ножке стула, высокий стакан, качающиеся капли серёг.

Они были словно три отсвета Мандельштама, три зеркала его стихов. В их чтении была доверительность равно по отношению к поэту и к зрителям, и именно поэтому то, что выше было названо театром, оказалось еще и диалогом.

Пусть зрители, буквально приглашенные к нему, не высказались об услышанном, не решились прочесть свои любимые стихи О.М., диалог состоялся и наверняка продолжился у каждого в уме, когда опустел гардероб.

Вот и у автора этих строк перед глазами — томик Мандельштама и летящие через его страницы ласточки и стрекозы — прихоть художника-иллюстратора, но только ли его?

Через месяц зрители Театра «Спичка» приглашены к новому диалогу — об Агнии Барто, знакомой нам с детства, но возможно, в чем-то пока неизвестной. Театр ждет, что зрители преодолеют робость и будут не только ушами и глазами этого вечера, но и наравне с артистами — его голосом.

В последнюю пятницу месяца — не забудьте! Нужно только записать новую дату в календаре и записаться под анонсом театра. Вход на поэтические вечера — свободный.